Ансбах. Последние годы

330px-4th-Earl-Stanhope

Филипп-Генри, лорд Стенхоуп. Легенда делает его пособникомгерцога Баденского Людвига, «узурпировавшего» принадлежавший Каспарупрестол

21 ноября 1831 года лорд Стенхоуп официально потребовал передачи ему опекунства над Каспаром, обещаядать тому достойное образование и воспитание, а до принятия окончательного решения перевести Каспара вдом Биндера. Попытки фон Тухера и фон Фейербаха собрать деньги по подписке в фонд Каспара Хаузера и, таким образом, обеспечить его будущее успеха не имели. Сам Каспар 24 ноября поддержал просьбу лорда, уверяя, что английский аристократ будет ему отцом; он же сам не желает больше вынуждать город Нюрнбергтратиться на его содержание. В это время Каспар окончательно разорвал всяческие отношения с фонТухером, пожелавшим отдать его в обучение к переплётчику. Подобного будущего Каспар не желал для себяникоим образом.

26 ноября городской совет принял предварительное решение удовлетворить ходатайство лорда. 29 ноябряэто было закреплено на бумаге и, наконец, 7 декабря фон Тухер был официально освобождён отобязанностей опекуна, но с передачей дел Биндер медлил вплоть до 26 декабря.

10 декабря лорд Стенхоуп вместе со своим воспитанником, которому была обещана поездка в Италию иАнглию, покинул Нюрнберг и перевёз Каспара в Ансбах под тем предлогом, что в этом городе найдёныш будетв большей безопасности. Здесь его поселили в доме школьного учителя Иоганна Георга Мейера. Мейер, которому было тогда 32 года, ворчун и педант, типичный воспитанник старой школы, полагал, что «наказаниелишним не бывает», и изводил Каспара мелкими придирками. Доподлинно неизвестно, что заставило егосамого и полицейского Хикеля относиться к Каспару недружественно и предвзято. Современныеисследователи полагают, что виной тому было убеждение, что мальчик «испорчен» всеобщим вниманием, ижелание как можно скорее «выбить из него дурь». Позднее сам Мейер признавался, что вести себя можнобыло и помягче, но тут же замечал, что, если Каспар не лгал, то хуже ему от лишнего выговора бы не было, аесли лгал, то заслужил его в полной мере. Положение осложнялось тем, что 19 февраля 1832 годафрау Бибербах прислала жене Мейера письмо, полное кляуз, в котором именовала Каспара «лжецом, лицемером и змеёй, пригретой на груди», и мальчику пришлось снова жить в атмосфере недоверия ивыговоров, с которой ему уже пришлось столкнуться у Бибербахов. Для охраны Каспара в Ансбахе былназначен отставной солдат, который должен быть раз в день посещать дом, чтобы убедиться, что снайдёнышем всё в порядке, и сопровождать его во время прогулок.

Впрочем, в Ансбахе жил фон Фейербах, постаревший, но столь же внимательно следивший за судьбой своегопитомца. Немецкие газеты подняли шумиху вокруг этого переезда, требуя забрать Каспара у «английскоговертопраха». Так или иначе, Стенхоуп заторопился прочь, объявив Каспару, что неотложные дела требуют егоотъезда, однако через несколько месяцев лейтенант Хикель доставит Каспара в Англию, которая станет длянего новой родиной.

Его отъезд ознаменовался ещё одним загадочным инцидентом. Лорд потребовал у Каспара его дневник, который мальчик вёл со времени проживания у Даумеров. Каспар отказался, заявив, что это его личное дело. Попытки настоять ни к чему не привели, и в отсутствие мальчика Хикель, Мейер и сам лорд обыскали егокомнату, но ничего не нашли. Когда к Каспару подступили с расспросами, он объявил, что сжёг дневник. Такэто или нет — неизвестно, дневник с тех пор считается пропавшим. К этому времени лорд окончательноохладел к своему «приёмному сыну», хотя публично выказывал к нему самую горячую любовь. Лорд Стенхоупуехал 28 января 1832 года и прислал Каспару несколько сентиментальных и чувствительных писем, сописанием своих дорожных впечатлений, но сам так и не вернулся в Ансбах.

Между тем, поиски родителей Каспара продолжались. Хикель, предположительно на деньги Стенхоупа, 19февраля 1832 года съездил в Венгрию, чтобы расспросить мадам Дальбон, не является ли Каспар еёнезаконным сыном от пастора Мюллера, а также посетить все те места, имена которых показались Каспарусмутно знакомыми. Поездка закончилась ничем. В это время Каспар, тяготившийся постоянным надзором, стал добиваться для себя разрешения ходить по городу самостоятельно. Опекуны не возражали, фонФейербах, также решивший, что опасность миновала, так как Каспар в любом случае вскоре покинет страну, тоже согласился. Единственным условием для Каспара было то, что он должен был ходить только по людным улицам.

330px-Johann-Georg-Meyer
Иоганн Георг Мейер с женой — последние опекуны Каспара
В это время всё упорней становился неизвестно кем пущенный слух, что Каспар на самом деле является наследным принцем Бадена (официально — умершим в колыбели в 1812 году). В марте 1832 года фон Фейербах предпринял поездку в Мюнхен, где беседовал с королевой Баварии Каролиной, и начал своё знаменитое расследование, ставшее затем основой для его книги о Каспаре, наделавшей много шума. Стенхоуп в апреле того же года написал фон Фейербаху, что по-прежнему уверен в венгерском происхождении Каспара, но уже в мае неожиданно стал утверждать, что никаких следов его в Венгрии не найдено, и Каспар — самозванец. После этого он резко прервал переписку как с фон Фейербахом, так и с самим Каспаром, который продолжал ждать своего «приёмного отца». В октябре 1832 года мальчик стал готовиться к конфирмации под наблюдением пастора Фурмана, ставшего ему добрым другом, в то время как отношения с Хикелем и Мейером испортились окончательно. Очевидцы вспоминают об их безобразных ссорах, во время которых Каспар в запальчивости кричал, что скорее умрёт, чем останется в этом доме, на что Хикель с готовностью соглашался, обещая написать на его надгробии «Здесь лежит Каспар Хаузер — самозванец». Вполне возможно, что лорд поддерживал переписку с Хикелем, несколько более осведомлённым о его планах, чем Мейер. Через некоторое время Каспару стало известно, что его собираются передать под опеку Хикеля. Каспар немедленно этому воспротивился, заявив Мейеру: «Я знаю о нём куда больше вашего». Поэтому план этот никогда не был воплощён в жизнь. 29 декабря Хикель получил ещё одно письмо, в котором лорд сообщал, что уже окончательно разочаровался в Каспаре, и вся его история (кроме заключения) — выдумка от начала и до конца. То же самое он подтвердил в своём втором послании, датированном 30 марта 1833 года.

Фон Фейербах в то время продолжал поиски, передав офицеру полиции Эберхардту портрет Каспара и прядь его волос, чтобы определить, не был ли Каспар ребёнком, родившимся у герра фон Гутенбера, священника, и фройляйн Кинингшайм. В январе нового 1833 года Каспар и сам в сопровождении Хикеля отправился в Готу (Тюрингия) к своей предполагаемой матери. Поездка, как и все прочие, окончилась ничем. Ребёнок, о котором шла речь, родился с заячьей губой, рано умер и был похоронен с соблюдением всех формальностей.

Мейер и Хикель тем временем постановили определить Каспара переписчиком бумаг в ансбахский апелляционный суд — назначение, которое он принял с согласием. Работа занимала у него несколько часов в день, остальное время он продолжал брать уроки у Мейера, который по-прежнему раздражался, что его подопечный не делает быстрых успехов. Кроме того, четыре раза в неделю к Каспару ходил учитель латинского языка. 20 мая 1833 года он прошёл конфирмацию, вызвав тем самым недовольство Стенхоупа, который, сам принадлежа к англиканской церкви, почему-то требовал от Хикеля сделать Каспара католиком.

Убийство

330px-Assassination_of_Kaspar_Hauser

Убийство Каспара Хаузера в саду Ансбаха. По одной из версий, убийца инсценировал падение кошелька
29 мая 1833 года фон Фейербах, уже некоторое время назад разбитый параличом, скончался. Молва немедленно приписала его смерть отравлению — это сделали якобы заговорщики, так как он слишком близко подошёл к разгадке тайны. Стоит отметить, что и сам фон Фейербах держался подобного мнения. Правая рука у него уже не могла работать, потому на листе бумаги он с трудом вывел левой «Мне что-то подсыпали». Записка эта осталась в семье Фейербахов, и была утрачена внуком криминалиста. Врачи действительно были сбиты с толку течением болезни фон Фейербаха, которую могли описать лишь как «имевшую нервный характер». Трижды казалось, что полицай-президенту становится лучше, он был весел и строил планы на будущее. Но всякий раз его состояние вновь резко ухудшалось. Сам Каспар был глубоко поражён известием о его смерти.

29 сентября 1833 года Каспару Хаузеру предположительно исполнился 21 год. После своего дня рождения он совершил поездку в Нюрнберг, где встретился с Биндером и Даумером и был представлен королеве Каролине и её сыну, королю Людвигу. После возвращения в Ансбах жизнь его пошла по-прежнему — уроки у Мейера, уроки латыни, занятия с пастором и, наконец, работа в суде. Изменилось только одно — Каспар взял за привычку гулять в городском парке, что раньше ему запрещалось. Опекуны не препятствовали ему. Элизабет Эванс предполагает, что уже к этому времени с ним свели знакомство агент или агенты заговорщиков, подготовлявшие его убийство. Чтобы вырваться из Ансбаха, Каспар был готов на всё и так же охотно был готов пойти, куда угодно, чтобы узнать правду о своём прошлом.

В октябре 1833 года лорд Стенхоуп, наконец-то, объявил о своём возвращении в Ансбах и попросил найти для него гостиницу, однако не приехал. В ноябре он вновь написал, что собирается в гости, на сей раз в сопровождении жены и дочери, и вновь обещания не сдержал. Он продолжал путешествовать — письма приходили из Англии, из самой Германии, наконец, 26 ноября он посетил Карлсруэ, где вновь говорил о чём-то за закрытыми дверями с предполагаемыми заговорщиками.

В декабре Каспар вдруг стал скрытным, молчаливым. Известна одна малопонятная история, которая произошла с ним в доме Мейера. Педантичный учитель, заметив, что из-под двери комнаты, где жил его подопечный, в поздний час пробивается свет, подошёл и постучал, требуя, чтобы его впустили. За дверью было тихо. Мейер долго стучал кулаками и ногами, потом выбежал во двор, чтобы заглянуть в окно, но в тот же момент свет погас. Вернувшись в дом, разъярённый учитель вновь колотил кулаками и ногами, безуспешно пытался высадить дверь и, наконец, сдался. На следующее утро Каспар уверял его, будто спал и ничего не слышал, но принять эту версию, конечно же, не представляется возможным.

330px-Kasparhauser_attentat

Памятный камень Каспару Хаузеру на месте нанесения смертельной раны
В начале декабря Хикель уехал из города «по делам». 11 декабря Каспар навестил его жену и во время визита обронил мимоходом, что один «знакомый» приглашает его в городской парк посмотреть, как будут копать артезианский колодец. Фрау Хикель посоветовала ему не ходить, а вместо этого посетить бал, который должен был состояться в ближайшие дни. Каспар последовал её совету и был на балу, где танцевал и отдавался веселью со всей присущей ему непосредственностью.

14 декабря 1833 года Каспар до полудня работал в суде, затем отправился к пастору Фурману, чтобы помочь ему изготовить несколько упаковок для рождественских подарков. Закончив работу, в сопровождении пастора он покинул дом, но на полпути извинился, заявив, что ему нужно зайти к «юной фройляйн», живущей по соседству, однако вместо того в три часа дня направился прямиком в городской парк, где неизвестный, отведя его в укромное место под предлогом передачи некоего важного документа, ударил его в грудь длинным ножом. Позднее Мейером было пущено мнение, что «Хаузер сам нанёс себе рану, чтобы снова вызвать к себе внимание». Более того, когда Каспар в этот субботний день около четырёх часов пришёл, шатаясь, к Мейеру, тот не поверил его рассказу.

Он схватил Каспара, получившего, как выяснилось позже, четыре смертельных ранения, и заставил вернуться в городской сад (по другой версии, Каспар сам попросил Мейера побывать на месте преступления, чтобы рассказать ему о произошедшем в деталях, но малодушный профессор пытался уклониться от этой миссии). Всю дорогу Мейер выговаривал смертельно раненному Каспару за ослушание и «авантюризм». Удивительным выражением жизненной силы, превозмогающей смерть, является то, что Каспар Хаузер ещё смог осилить большую часть пути, прежде чем ноги его подкосились. Его пришлось доставить обратно в дом Мейера, где к Каспару, спустя некоторое время, вернулось сознание. Он рассказал, что к нему обратился человек в чёрном пальто с пелериной, в цилиндре, с усами и бакенбардами: «Не вы ли Каспар Хаузер?» Услышав ответ, незнакомец потребовал от Каспара обещания, что тот никому не расскажет о том, что ему предстоит узнать. Получив желаемый ответ от заинтригованного юноши, незнакомец вручил ему кошелёк с пурпурными кистями, тут же упавший на землю. Каспар, нагнувшийся за кошельком, немедленно получил удар ножом в бок, а незнакомец скрылся.

Мейер счёл рассказ Каспара выдумкой. К его мнению присоединился и Хикель. Призванные доктора поначалу не посчитали рану серьёзной, однако состояние Каспара постепенно ухудшалось, а члены магистрата едва ли не до самой смерти мучали его расспросами в надежде получить ключ к расследованию преступления, пастор Фурман горячо убеждал своего подопечного облегчить себе душу обнародованием гнетущей его тайны, слабеющий Каспар всем им отвечал, и наибольшую горечь вызывало недоверие к нему, как если бы он был обычным проходимцем: «О, Боже мой, погибнуть, окружённым позором и презрением». 17 декабря в 10 часов вечера он умер. Одними из последних его слов были: «за этой мышью охотится слишком много котов…», «мама, мама, приди!», «дама… светская дама… да помилует её Господь!», и «я устал, очень устал, а путь ещё долгий…». На месте, где Хаузеру была нанесена смертельная рана, воздвигнут памятный камень со словами: «Здесь один неизвестный был убит другим неизвестным» (лат. Hic occulto occultus occisus est).

Последующие события

Spiegelschriftzettel_von_Kaspar_Hauser

Письмо, найденное на месте убийства
Возможно, потому что убийство произошло в базарный день, и никого из полицейских не было на посту, а возможно, что из-за упорного недоверия Мейера, никто не поднял тревоги, и время оказалось безвозвратно упущено. На следующий же день хлынул дождь, окончательно смывший всякие следы. В талом снегу остался лежать только выпавший из рук Каспара шёлковый кошелёк пурпурного цвета, в котором нашлась записка, изготовленная таким образом, что прочесть её можно было только в зеркальном отражении. Текст её гласил следующее:

Хаузер вам сможет точно описать
как я выгляжу
и откуда я взялся.
чтобы не утруждать Хаузера,
я вам сам скажу что
я появился_ _
я появился с с_ _
баварской границы _ _
на реке _ _
я вам даже
имя скажу: М. Л. О.
Оригинальный текст (нем.)
Hauser wird es euch ganz
genau erzählen können, wie
ich aussehe, und wo her ich bin.
Den Hauser die Mühe zu ersparen
will ich es euch selber sagen, woher
ich komme _ _
Ich komme von von _ _ _
der Baierischen Gränze _ _
Am Fluße _ _ _ _ _
Ich will euch sogar noch den
Namen sagen: M. L. Ö
Позднее полицейские всё же взялись за дело, но убийцу так и не нашли. Посмертное вскрытие, выполненное докторами Альбертом, Хорлахером и Хейденрайхом, показало, что рана была нанесена Каспару, по всей вероятности, длинным ножом. Нож пробил сердечную сумку и ушёл вправо почти до брюшной полости. Таким образом, ни о какой «ране для привлечения к себе внимания» не могло быть и речи. В вопросе, могло ли это быть самоубийство, доктора не смогли сойтись между собой. Доктор Альберт категорически отрицал подобную возможность, в то время как доктор Хорлахер допускал её при условии, что Каспар при жизни был левшой и отличался недюжинной силой. Мейер, немедленно подхвативший версию самоубийства, стал утверждать, что Каспар прекрасно владел левой рукой, а для того чтобы вонзить в себя нож, упёр его рукояткой в ближайшее дерево. Доктор Альберт возражал ему, что Каспар в последние дни своей жизни отнюдь не выказывал уныния или печали, а наоборот — танцевал на балу, строил планы на будущее и собирался записаться в полк. Третий врач — доктор Хейденрайх — предпочёл не распространяться о своих выводах, и его мемуар долгое время оставался неопубликованным. В конечном итоге оказалось, что Хейденрайх не смог окончательно остановиться ни на одном из предположений.

Вскрытие выявило множество интересных фактов, но в какой-то мере сделало загадку Каспара Хаузера ещё более непроницаемой. Так, оказалось, что мозг его имел чрезвычайно малые размеры, как будто нормальное развитие младенца было искусственно остановлено. Лёгкие также были малы, а печень, наоборот, значительно увеличена, что подтверждало, что ребёнок долгие годы находился почти постоянно в сидячем положении. Однако самым значительным был вывод, что Каспар был помещён в заключение отнюдь не с рождения (хотя и раньше семи лет), а, вероятней всего, в три или четыре года.

Kaspar_hauser_grab.jpg (1200×1600): Могильный камень на городском кладбище Ансбаха. Перевод надписи: «Здесь лежит Каспар Хаузер — загадка своего времени: неизвестное происхождение, загадочная смерть 1833» (лат. Hic jacet / Casparus Hauser / Aenigma / sui temporis / ignota nativitas / occulta mors / MDCCCXXXIII)
Каспара Хаузера похоронили 28 декабря при огромном стечении народа. Церемонией руководил пастор Фурман. Хикель, незадолго до того вернувшийся в город, привлёк всеобщее внимание тем, что громко рыдал во время похорон. Мейер упорно утверждал любому, кто желал его слушать, что Каспар покончил с собой. Но куда непонятней оказалось поведение лорда Стенхоупа, пославшего Каспару письмо из Мюнхена, датированное 16 декабря (по мнению Эванс — дата не соответствовала действительности). В письме лорд извинялся, что не может приехать, так как неотложные дела призывают его на родину. Совершенно непонятно, что заставило его делать вид, будто он не знает о смерти Каспара, в то время как всей Германии уже было известно об этом событии. Позднее, вызванный в Мюнхен, он пытался уверить королеву Каролину, что ничего не знал об убийстве (в то время как народная молва утверждала, что его видели неподалёку от Ансбаха). Королева дала ему понять, что считает его прямо или косвенно виновным в произошедшем, но никаких мер принято не было, и лорд отбыл восвояси.

В это же время была организована комиссия по расследованию убийства. Первоначально утверждалось, что никакого незнакомца не существовало, кошелёк принадлежал самому Каспару, и записка была также написана им. Однако король Людвиг Баварский держался иного мнения и объявил награду в 10 тысяч гульденов (целое состояние по тем временам) за поимку убийцы. После этого розыскные действия всё же начались. Было доказано, что кошелёк не принадлежит Каспару, и почерк на записке, по-видимому, не совпадает с его почерком[87]. Каспар перед смертью успел описать нападавшего — тому было лет сорок, он был около 1 м 80 см роста, носил чёрную остроконечную шляпу и синий плащ, ниспадавший до колен. Краем плаща незнакомец прикрывал лицо.

Хозяин гостиницы «Gasthaus zum Falken» показал, что похожий человек остановился у него за день до убийства. Ему было по виду лет 30—40, незнакомец был смугл, черноволос, носил чёрную бороду, лицо у него было сплошь изрыто оспинами. Одежда, впрочем, была другой. Её составляла зелёная куртка, чёрный галстук, серые брюки и сапоги на высоких каблуках со шпорами, из чего хозяин заключил, что незнакомец прибыл верхом. Однако, уходя, он надел именно чёрную шляпу и синий плащ. Хозяин припомнил, что человек этот сидел в одиночестве в общем зале, полном других приезжих, а на вопрос, откуда он приехал, ответил, что путь ещё долгий, а погода мерзкая. Речь, по мнению хозяина, выдавала в нём образованного человека. Кроме того, в день убийства школьный учитель по имени Зейц также видел незнакомца в королевском парке, медленно уходившего от него прочь по другой тропе.

Около двух часов пополудни тот же незнакомец наведался в гостиницу «Циркель», где осведомился, когда отправляется почтовый дилижанс на Нордлинген и получил ответ, что он может выехать на этом дилижансе через час, если покончит к этому времени со своими делами. Ни имени, ни адреса своего незнакомец не назвал и вскоре ушёл. Около трёх часов дня чернорабочий по фамилии Лайх увидел в парке незнакомца в сопровождении Каспара Хаузера, которого знал в лицо. Они вышли через калитку, причём Каспар двигался первым, а незнакомец шёл сзади. Всего незнакомца видели семь человек. Таким образом, было подтверждено, что он существовал на самом деле, однако разгадку это не приблизило.

Тогда же в венских газетах появилось «письмо Каспара Хаузера», якобы отправленное одному из австрийских друзей, в котором излагалась следующая версия. 14 декабря около полудня Каспар возвращался домой после работы, когда его остановил некий незнакомец, предложив пройти вместе с ним в парк, чтобы там, вдали от чужих глаз, передать ему нечто очень важное. Каспар спросил, о чём идёт речь, и получил ответ, что сможет узнать правду о своём происхождении. Каспар якобы попросил перенести встречу на более позднее время, так как его ждали к обеду, и незнакомец согласился увидеться с ним в три часа дня.

Позднее доставленный в полицию юноша, продавший эту новость газетчикам, признался, что письмо написал сам, основываясь на разговорах и документах, полученных им из разных мест. Сам Каспар уверял, что незнакомец предложил ему посмотреть, как копают артезианский колодец. Фрау Хикель подтвердила, что подобное же предложение Каспар уже получал несколькими днями ранее.

Версия о королевском происхождении

Расследование фон Фейербаха
Мемуар о Каспаре Хаузере

 StephanieB

Стефания Богарне, великая герцогиня Баденская. Предполагаемая мать Каспара
Книга фон Фейербаха о Каспаре Хаузере была направлена в качестве подарка вдовствующей королеве Каролине Баварской 27 января 1832 года. Приложенное к ней письмо отмечало, что история найдёныша во многом напоминает историю другого известного узника — Железной маски, и слишком многое позволяет подозревать, что он был по рождению сыном короля. Расследование этого вопроса было проведено фон Фейербахом, профессиональным криминалистом и судьёй, в частном порядке. Королева настаивала на том, чтобы ей были направлены результаты, что и было сделано в феврале того же года. Пакет документов под общим названием «Мемуар о Каспаре Хаузере» был доставлен полицейским лейтенантом Хикелем, бывшим опекуном Каспара в Ансбахе[комм. 21]. Содержание этого документа затем долгое время сохранялось в секрете, и лишь через 19 лет после смерти отца философ Людвиг фон Фейербах впервые предал его гласности. Издание было возобновлено в 1859, 1889 и, наконец, 1892 годах, причём брошюра выходила без имени издателя. Однако это его не спасло — полиция обязала издателя остановить продажу. Покров секретности был окончательно снят, когда вопрос потерял политическое значение.

Начиная расследование, фон Фейербах отталкивался от допущения, что рассказ Каспара о своём многолетнем заключении был без сомнения правдив. Из этого должен был с несомненностью следовать вывод, что его отец и мать, кто бы они ни были, состояли в законном браке. Действительно, для того чтобы избавиться от плода незаконной связи, не стоило применять столь сложную тактику. Богатые и знатные родители с давних пор отдавали подобных детей на воспитание, а беднякам было проще подкинуть или убить младенца. Кроме того, незаконнорождённый, не имевший права ни на деньги, ни на титул, не был опасен, и тем более становилось непонятным, ради чего нужно было на много лет запирать мальчика в подобие тюрьмы и уж тем более прятаться, чтобы он не видел, кто приносит ему пищу.
Преступник или преступники были людьми весьма высокого ранга. Покушение на его жизнь в доме Даумера было проведено совершенно открыто, средь бела дня, нападавших видело несколько человек. Но в то же время трёхлетнее расследование этого покушения, к которому были привлечены лучшие полицейские силы всего Германского союза, а также полиция других стран, ничего не дало. Улики как будто растворились в воздухе. Огромное вознаграждение в тысячу флоринов для любого, кто мог бы навести полицию на след преступников, не было никем востребовано. Подобное можно было объяснить только тем, что в сокрытии его были заинтересованы люди очень высокого ранга, способные с помощью угроз или подкупа заставить свидетелей замолчать и подкупить нечистых на руку полицейских чинов, чтобы улики исчезли без следа.
Отсюда представляется несомненным, что персона Каспара Хаузера была средоточием интересов очень влиятельных личностей, а его жизнь или смерть имела серьёзное политическое значение. По законам Баварии той эпохи пойманному убийце грозил бы эшафот. Кто и ради чего стал бы рисковать головой ради того, чтобы разделаться с ребёнком, которого содержали из милости? Отсюда, по мнению фон Фейербаха, с несомненностью следовал вывод, что на карту была поставлена жизнь, смерть или политическое влияние личностей столь высокого положения, что мальчика нужно было убрать с дороги любой ценой[комм. 23][96].
Вряд ли преступник или преступники могли руководствоваться соображениями ненависти или мести новорождённому младенцу. Скорее всего, речь шла именно о личной выгоде. Каспара следовало убрать с дороги, чтобы некто другой смог занять его место и пользоваться властью и богатством, по праву принадлежавшим жертве. В таком случае несомненным становился и мотив убийства — некто желал и далее пользоваться незаконно присвоенными правами[97].
Каспар несомненно принадлежал к очень высокопоставленной семье, скорее всего — королевской. Об этом, по мнению фон Фейербаха, свидетельствовал один из снов мальчика, о котором он рассказал в августе 1828 года, в бытность свою гостем Фридриха Даумера. Стоит также заметить, что в то время Каспар ещё не умел отличать сон от реальности и мог легко спутать со сном воспоминания раннего детства[96]. В пересказе самого Каспара этот знаменательный сон звучал следующим образом:
« 15 августа 1828 года мне приснилось, что я будто бы находился в большом-пребольшом доме, а в этом доме я спал в совсем маленькой кроватке. Я встал, и какая-то женщина меня одела. Когда с одеванием было покончено, она провела меня через другую комнату, также большую. Там я увидел очень красивый комод, кресла и диван. Потом она провела меня через другую большую комнату, где я увидел кофейные чашки, блюда и тарелки, похоже, серебряные. После этой комнаты она меня провела через другую комнату, больше этих двух, где стояло множество книг в искусно сделанных переплётах. После этой комнаты она вместе со мной прошла по длинной галерее и спустилась по лестнице. А потом мы вместе шли ещё по одной длинной галерее, но уже у внешней стороны здания. На стенах висели портреты. Галерея была сводчатой, и из неё видно было двор. Прежде чем галерея закончилась, женщина подвела меня к фонтану с водой во дворе. Фонтан мне очень понравился. Потом она со мной вернулась к крыльцу, с которого мы спустились, чтобы пойти посмотреть фонтан. Потом тем же путём мы вернулись в сводчатую галерею, и далее на пути была лестница. Когда мы подошли к этой лестнице, я увидел статую, изображавшую мужчину в кавалерийском мундире. В левой руке у него была шпага, рукоятка которой была сделана в форме львиной головы. Это была статуя в полный рост, и стояла на столбике лестницы. Я несколько минут её рассматривал, потом эта женщина заставила меня подняться по лестнице и пройти ещё по одной длинной галерее и дальше потянула дверь, чтобы я вошёл. Дверь была заперта, она постучала, но никто не открыл. Тогда она вместе со мной быстро пошла к другой двери и попыталась её открыть. В этот момент я проснулся.

Grossherzog_Karl_von_Baden_1811.jpg (626×938):

Предполагаемый отец Каспара — великий герцог Баденский Карл
Фон Фейербах заметил, что «большой-пребольшой дом» был скорее всего дворцом, который ребёнок запомнил столь цепко, что по его воспоминаниям можно было изобразить план здания. Комната с посудой могла служить кабинетом или столовой, как это было принято в королевских семьях — с буфетами у стен. Львиные головы, о которых говорил Каспар, также могли бы помочь, если бы потребовалось разыскать семью и дворец. Но самое интересное заключалось в том, что нигде в Нюрнберге Каспар Хаузер не смог бы увидеть ничего подобного[98].

Переходя ко второй части своих рассуждений, фон Фейербах отметил, что долгое заключение для Каспара, быть может, было средством спрятать его и таким образом спасти. Действительно, по воспоминаниям мальчика, его каморка была совершенно чистой, так что он всё время своего заключения ничем не болел. Там не было ни мышей, ни крыс, ни мух, ни даже пауков. Мальчик не нёс на себе никаких паразитов. Погрузив его в сон, тюремщик менял на нём одежду, стриг ему ногти и, возможно, мыл ребёнка, сколь то было в его силах. Сами рубашки, которые он носил в заключении, были, по воспоминаниям Каспара, куда белее и тоньше той, которую тюремщик заставил его натянуть перед путешествием в Нюрнберг. Кормили его мягкими белыми булочками с кориандром и укропом — действительно, уже после появления в Нюрнберге Каспар, не выносивший даже самых слабых запахов, делал исключение для кориандра и даже в позднейшие времена продолжал считать кориандровый чай отличным лекарством в случае нездоровья. Белый хлеб со специями действительно сложно было представить в качестве еды для бедняка. Хлеб этот был к тому же покрыт надрезами, чтобы ребёнку проще было разломить его на кусочки. Более того, неизвестный позаботился об игрушках. В камере у Каспара было два деревянных солдатика, деревянная собачка и т. д., а также разноцветные бантики, чтобы игрушки украшать. Неизвестный, практически единолично распоряжавшийся жизнью и смертью ребёнка, не имел бы никакой необходимости поступать подобным образом, желая погубить своего подопечного. Более того, куда проще было бы уничтожить его во младенчестве или добавить в воду несколько больше опиума, чем требовалось, чтобы его усыпить[99].

Кроме того, тюремщику и самому, видимо, приходилось прятаться и еду для ребёнка приносить тайком, скрываясь от любопытных глаз, что и заставило его ограничиться простейшим — хлебом и водой. Этот же тюремщик не сделал мальчику ничего плохого, более того — Каспар относился к нему очень тепло и просил в случае поимки избавить от наказания. Из всего сказанного фон Фейербах сделал вывод, что речь идёт о тайном спасении, попытке уберечь ребёнка от убийц.

Оставалось сделать последний шаг и ответить на вопрос, к какой из королевских семей Германии или соседней страны принадлежал по рождению Каспар Хаузер. Для этого стоило принять во внимание тот факт, что открытое похищение наделало бы много шума и, безусловно, попало бы в газеты. Так как ничего подобного не произошло, ребёнка должны были считать умершим. Его, собственно, и отдали на смерть, другое дело, что потенциальный убийца не выполнил приказа. Таким образом, речь шла о единственном королевском сыне, смерть которого открывала дорогу к престолу для родственника монарха, не слишком разборчивого в средствах для осуществления своего намерения. Чтобы не вызвать подозрений, ребёнка подменили на другого — мёртвого или умирающего, возможно, в тот момент, когда принц был реально болен. Незаконный наследник во избежание всякого риска для себя в будущем должен был разделаться с принцем — но здесь его планам не суждено было осуществиться. И, наконец, фон Фейербах назвал единственную семью, которая могла удовлетворить всем поставленным требованиям — великий герцог Бадена — Карл и его жена Стефания Богарне.

***

Карл Фридрих, маркграф, а позднее — великий герцог Баденский (1728—1811) после смерти своей первой жены Каролины-Луизы Гессен-Дармштадтской вступил во второй, морганатический брак с Луизой Каролиной Гейер, баронессой фон Гейерберг 24 ноября 1787 года. Позднее супруг сделал её баронессой, и, наконец, — рейхсграфиней фон Хохберг. Под этим именем главная предполагаемая «злодейка» осталась в истории. На момент заключения брака жениху было 59 лет. В этом браке родилось четверо сыновей, при том что молва упорно делала графиню фон Хохберг любовницей младшего брата герцога Людвига. Так или иначе, дети графини смогли бы унаследовать престол только в случае смерти всех законных наследников мужского пола, так как по законам страны женщины не могли занимать престол.

Череду смертей открыл собой великий герцог, погибший самым неожиданным образом во время поездки в Швецию. Карета, в которой он находился, перевернулась, и он оказался единственной жертвой инцидента. Престол унаследовал его внук, Карл-Людвиг, пользовавшийся репутацией пьяницы и дебошира. По настоянию Наполеона он женился на троюродной сестре пасынка императора Евгения Богарне — Стефании. В этом браке родились двое сыновей и три дочери. Первый сын родился 29 сентября 1812 года и умер 16 октября того же года при неясных обстоятельствах. По свидетельству кормилицы, её отпустили накануне домой, но после возвращения она обнаружила стражу у покоев мальчика, и её отказались пустить внутрь под предлогом, что он заболел. Мать ребёнка, Стефания, также не смогла пройти через этот кордон. Ей отказывали из опасений, что она сама может заболеть. Затем было официально объявлено о смерти ребёнка. Второй сын, получивший имя Александр, родился в 1816 году, но не дожил до года, при том что все три дочери благополучно выросли, отличаясь отменным здоровьем.

В 1818 году, в возрасте 32 лет, умер герцог Карл-Людвиг, и ему за отсутствием сыновей наследует его дядя Людвиг, 54-летний холостяк, имевший, впрочем, несколько незаконных детей. В 1830 году он умирает (если верить народной молве — от яда), и престол занимает, наконец, старший сын графини Хохберг Леопольд, — сводный брат Людвига I по отцу Карлу Фридриху Баденскому.

Кроме этих фактов, фон Фейербах обратил внимание ещё на определённое сходство в датах. Каспар якобы родился 30 апреля 1812 года. Старший сын Стефании также родился в 1812 году, и умер 16 октября, в то время как Каспар был отдан неизвестному якобы 7 числа того же месяца. Иными словами, письмо содержало в себе ключ к разгадке тайны. Что касается даты 30 апреля, то это день рождения младшего сына Стефании — Александра. Здесь фон Фейербах предположил, что неизвестный просто спутал даты рождения обоих братьев. Кроме того, фон Фейербах полагал, что нельзя сбрасывать со счетов ненависть графини фон Хохберг к Стефании, хорошо известную современникам, да и сами слухи, упорно связывавшие Каспара с баденским домом, не могли возникнуть просто так.

http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/23586

поделиться